Александр Исаевич Солженицын довольно рано осознал свою роль и в истории, и в литературе и уже осознанно выстраивал всю свою жизнь. Даже место для захоронения Александр Исаевич подобрал заранее, попросив об этом Патриарха всея Руси. Пусть знают и ценят. Пусть смотрят и думают.
Кто-то его за это осуждает, пусть их. Александр Исаевич хотел успеть сделать все задуманное. Написал свое «Красное колесо», равновеликое истории ХХ века.
Он имел великое мужество замахнуться на невозможное. Когда он написал «Архипелаг ГУЛАГ», писатель каждый день готовился к смерти, все могло случиться. Хватило бы и одной такой махины, чтобы остаться в истории навсегда.
А писатель опять взялся за невозможное, поднял всерьез русско-еврейский вопрос в книге «Двести лет вместе». Этот вопрос боялись обсуждать самые толковые исследователи: обвинят или в сионизме, или в антисемитизме. После книги «Двести лет вместе» стал возможен разумный диалог этих двух великих народов.
Иногда я искренне сожалел, что Солженицын ради общественных и национальных интересов то и дело надолго отбрасывал в сторону литературу, мол, и хотелось бы позаниматься мелкими рассказиками для души, но времени нет. А эти мелкие рассказики для души превращались в «Матренин двор», «Один день Ивана Денисовича» или, позднее, «На изломах». Сразу же после написания превращались в русскую классику. Он был великий рассказчик, что дано не каждому писателю.
Но Александр Исаевич считал (и правильно считал), что в конце ХХ века одной художественной прозой читателя не разбудить, как бы она ни была хороша.
По-своему он был близок Владимиру Маяковскому – хоть и с разных позиций, с разных сторон, но Александр Исаевич тоже требовал к штыку приравнять свое перо.
И защищая свой народ, этот великий народник сражался не только с давящим тоталитарным режимом, но и с равнодушной к народу, а то и презирающей его либеральной интеллигенцией (вспомним разящих «Наших плюралистов»).
Он копал в глубь истории, а значит – и в глубь истины. И докопался, что истоки зла лежали все-таки не в октябре 1917 года, а в феврале, в разрушительном Временном правительстве, и последующий октябрь был лишь неизбежным следствием февральского переворота.
Великого русского писателя не любили отечественные власти, вроде бы обогрели на западе, но разве можно чем-то уласкать голос истины? И вот, наперекор всем своим либеральным соратникам, Александр Исаевич пишет жесткие слова по отношению к современному западному миру.
Кто за народ – тот его союзник и друг. Великий народник ХХ века уже в последние свои годы выразился: «Сбережение народа – высшая из всех наших государственных задач». Сбережем ли?
Лауреат Нобелевской премии, многих международных премий, писатель Солженицын долгое время даже после приезда в Россию отказывался от отечественных наград: не то время, когда народ бедствует, получать из рук, к примеру, ельцинского режима, орден Андрея Первозванного. Уже в последние годы к писателю пришла надежда, что с путинскими переменами воспрянет и сама Россия. Он никогда не льстил никаким властям, отказывался от встреч с президентами США и других стран, что ему еще один правитель? Но если за этим правителем забрезжило спасение и возрождение его народа, тогда он готов встречаться и долго беседовать, несмотря на свои годы и немощи.
Его постоянные противники увидели в этом гармонию с новой властью, а гармония была все та же, что и все десятилетия – со своим народом.
Прощались мы с ним в здании Академии наук, похороны состоялись в среду в Донском монастыре, который он очень любил.
Он очень много успел сделать в своей долгой жизни, потому что ценил время. Это его фраза: «Надо каждый день поступком отпечатываться в жизненный путь».
Великий русский писатель сделал так много весомых поступков, что его отпечатки в жизненном пути пролегли через всю планету.
Национальный русский писатель давно уже стал планетарным писателем, чья фамилия во всех участках земного шара перекликается с именем Россия. Мир праху его.
прямая речь
Игорь ЗОЛОТУССКИЙ, писатель, литературовед, лауреат Литературной премии Александра Солженицына:
– Это был последний великий писатель, явившийся миру в ХХ веке. Такого нет ни в России, нигде, и с годами его величие будет только возрастать. Надеюсь, когда пройдут забвение и мор, имя Солженицына вновь воссияет в нашей литературе, и мы поймем, насколько он был прав в своем провидении.
Георгий ГАЧЕВ, философ, литературовед:
– В текст Солженицына впиваешься как в родник воды ключевой, это санаторий языку.
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.
Эти пушкинские слова первее всех относимы к Солженицыну.
Никита Струве, директор русского парижского издательства YMCA press – издатель произведений А.И. Солженицына за рубежом:
– В эпоху антропологической катастрофы Александр Исаевич увидел человека в человеке, увидел то нетленное, что в человеке заложено и что никакое зло до конца не может истребить. Как писал один французский критик, «у Солженицына в самых тяжких, в самых ужасающих условиях людям удается обрести свое человеческое достоинство, как факт неистребимый, и как таковой – сверхъестественный».
Роман МАДЯНОВ, народный артист России, исполнитель роли шефа МГБ Абакумова в фильме «В круге первом»:
– Когда из жизни уходят люди, подобные Солженицыну, то ты ясно осознаешь, сколь прежде ты был богат, имея рядом такого великого современника, и столь беден теперь, лишившись его навсегда. Лично для меня Солженицын олицетворяет утраченную совесть, колоссальное человеческое достоинство и христианское долготерпение. Он верил в свой народ, иначе бы, после изгнания не вернулся в Россию. Так вот, Александр Исаевич зримо показывает в своих произведениях, сколь хрупок бывает человек своим телом и сколь силен своей верой.
Жорж Нива, французский литератор, критик:
– Солженицын, как мне кажется, не историк в профессиональном смысле этого слова – хотя сколько профессиональных историков могут ему позавидовать! – он поэт истории. Кто читал все эти титанические массивы письма, не может не быть потрясен таким мощным напором Истории. Тысячи немых голосов просятся наружу, немо кричат из-под тяжелых глыб лжи, безразличия или просто бесформенности.
человеческий документ
Неоконченное письмо Солженицыну
Это письмо ровно десять лет назад начал писать своему великому современнику московский студент и поэт Илья Тюрин. Но закончить и отправить адресату не успел: трагическая случайность оборвала жизнь талантливого юноши в 19 лет…
Частный факт из одной частной жизни подвигает, однако, к размышлениям общего характера. Короткая, но насыщенная жизнь Ильи Тюрина, который так остро и так глубоко переживал за происходящее в стране и в обществе, еще раз напоминает в эти трагические дни ухода Александра Исаевича Солженицына: не все потеряно. В нации, в ее молодом поколении есть запас прочности; ее нравственное здоровье пересилит недуг, о котором в унисон печалились знаменитый русский писатель и юный поэт.
«Дорогой Александр Исаевич!
Даже не надеясь на то, что Вы будете держать это письмо в руках, в душе, может быть, питая зачаток мысленного ответа, я посылаю его просто потому, что любой Ваш адрес, где бы Вы ни жили, – это адрес персонифицированной, одушевленной России, это адрес, который уже сам по себе ответ на каждый искренний возглас. Читая Ваши книги, – вплоть до последней, – я чувствую, что Вы несете в себе будто осколочек той страны, которой могла бы стать Россия, не будь на ее пути вековых завалов – и далеко позади, и еще в грядущем. Зло наступает на нашу родину не обязательно со стороны Кремля – оно копится в любой точке пространства, и воевать нам приходится на миллионах фронтов. Но, может быть, только один из таких фронтов имеет свой почтовый адрес, посылая мое письмо Вам, Александр Исаевич, я знаю, что ни само оно, ни слабая подмога, выраженная в нем, не пропадут даром.
Не берусь судить, насколько это являлось продуктом советской эпохи, но: нас, как трясина, затягивает обыкновенность. Это не та проклятая «революционными демократами» обыкновенность провинции (то есть человек просто живет на земле – частью для себя, частью для других); напротив, это слепая, агрессивная серость самого гнусного, самого люмпенского типа. Разумеется, можно кивать на власть и на политику Запада (и обе они готовят России гибель, не спорю), но, во-первых, власть наша выборная и в бюллетенях уже давно не один кандидат (Нижний Новгород добровольно избирает мэром урку Климентьева, а потом еще стоит в пикетах, когда того сажают). А во-вторых, оглядываясь на Запад, если мы духовно были бы сильны – у него попросту не клеилось бы ничего. Мне восемнадцать лет. И согласно своему возрасту, я должен быть объединен со своими сверстниками термином «молодежь», но я не хочу этого. Термин этот, надо сказать, популярный («молодежный журнал», «молодежная программа», «кумир молодежи»), но то, что обозначается им – это совсем не молодежь, это отвратительный молодняк. А то, что вырастет из него – и вовсе не будет иметь печатного названия. Может быть, то болезнь только вавилоноподобной Москвы? Но то скупое, что доводится увидеть в ином выпуске новостей (двухминутный репортажик действительно о стране после получаса «официальной хроники»), не утешает меня.
Приедет ли куда-нибудь исполнитель доступных песен – собирается необозримая толпа моего возраста; любое лицо – точка, точка, запятая. Случится ли катастрофа, обвал – вокруг сбежится тот же контингент: не помогать – смотреть. А вот кадр из совсем близкого. У моей семьи домишко в деревне под Рязанью; летом и осенью бываю там. В прошлом году к соседям-крестьянам вернулся из тюрьмы внук лет двадцати двух. Но не прожил и полугода: по пьянке зарубил односельчанина и сейчас снова сидит, получил 12 лет. Он дважды судим, его судьба практически определена, а тем не менее он не соответствует шаблонному образцу рецидивиста: совершенно обычный сельский парень, даже с чертами открытости и добродушия.
Сколько таких случаев по России? А сколькие на пороге? Это убийство произошло не от безвыходности, не из корысти, не по кровной вражде, а от духовной нищеты, от зловещей обыкновенности помыслов, которая все разрешает рукам...»
1998 год