– Святослав Игоревич, вы ведете такую насыщенную жизнь, что в ваш юбилей просто не верится. Сколько же вам лет по собственному ощущению?

– На самом деле про эти цифры я вспоминаю, только заполняя анкеты, а своего возраста не ощущаю. Но когда я смотрю на таких людей, как Владимир Зельдин, Ирина Антонова, то понимаю, что и в серьезном возрасте можно сохранять творческую форму. Так что возраст биологический и творческий – это не одно и то же. Ну и, кроме того, когда живешь в течение нескольких десятилетий в сумасшедшем ритме, то к нему привыкаешь, начинаешь воспринимать как норму, хотя вряд ли подобный образ существования можно назвать нормальной жизнью.

– И все-таки, как вам удается поддерживать столь спортивную форму? Продолжаете заниматься физкультурой? Принимаете особые таблетки?

– Какие таблетки? Что вы! Но так как в молодости наряду с английским и музыкой я занимался фехтованием и даже в свое время был чемпионом Москвы, наверное, эти занятия дали какую-то физическую закалку. Главное, я думаю, генетика. Спасибо родителям, и я очень уповаю, что не ухудшу фамильный генофонд. Мой папа дожил без месяца до 90 лет, мама тоже достаточно долго прожила. Конечно, иногда посещают мрачные мысли, случаются не очень приятные возрастные явления, но пока, слава Богу, все нормально, и как поется в песне, еще «скрипит потертое седло».

– У вас необыкновенные родители. И как-то, сравнивая свое поколение с ними, вы сказали: «Богатыри – не мы».

– Действительно, «богатыри – не мы». Я имел счастье родиться в уникальной семье. Папа был выдающимся ученым, энциклопедистом, одним из последних могикан культуры. Он свободно владел всеми европейскими языками. В Сорбонне читал лекции по-французски, в Вене – по-немецки, в родной Польше – по-польски, а в Италии, что приводило публику в неистовый восторг, читал лекции о звуковом строе стиха Данте, разумеется, на итальянском языке. Он был председателем Дантовской комиссии Академии наук и выпустил много томов Дантовских чтений. За свои музыковедческие труды папа был удостоен звания почетного доктора Варшавской академии музыки имени Шопена и Пражского Карлова университета. Круг его друзей был поразителен. Наш дом запросто посещали люди, которые теперь признаны классиками отечественной музыки, литературы, науки. Папа успел меня познакомить с Ахматовой, Паустовским, Пастернаком. И мне несказанно приятно, что многие его друзья потом перенесли и на меня свое расположение. Так было с Виктором Борисовичем Шкловским, Иваном Семеновичем Козловским, Ираклием Луарсабовичем Андрониковым, Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Я как бы принял эстафету дружбы.

Помимо потрясающих папиных знакомых, меня с раннего детства окружало огромное количество книг. У папы была фантастическая библиотека. Библиофильство – это высокая болезнь, которую я унаследовал от него, перенял эту бациллу и продолжаю собирать книги. При этом я люблю книгу не просто как текст, как источник знаний, но и как произведение полиграфического искусства, продолжая оставаться старомодным поклонником Гутенберга. Моя мама тоже выпустила несколько книг, посвященных жизни великих музыкантов, под своей девичьей фамилией – Зоя Гулинская.

– Кажется, это она сказала, что слишком много Бэлз развелось?

– Да, точно. Хотя нас было всего двое. Но папа очень активно печатался, у него только 400 книг и брошюр, а статей в периодике вообще несметное количество. Я печататься начал с 18 лет. А фамилия у нас редкая и запоминающаяся. Маму приняли в Союз композиторов как музыковеда, в итоге я стал сыном двух членов Союза композиторов. У нас никогда не было дачи, потому что мы втроем были членами почти всех творческих союзов: писателей, журналистов, театральных деятелей и так далее. И у каждого союза были творческие дома. Папа не любил отдыхать, он был поглощен работой, но маме иногда удавалось куда-то его вывезти. В Крым, на Кавказ или Прибалтику. Когда папе было уже достаточно много лет и врачи не рекомендовали ему покидать наш климатический пояс, родители от Союза композиторов брали домик в Рузе. А я к ним наезжал раз в неделю, приласкаться и привезти чего-нибудь вкусненького. У меня были замечательные родители, и я во многом до сих пор живу энергией и любовью, которую они вложили в мое воспитание.

– Как вас воспитывали?

– С того момента, как я стал этого достоин, со мной обращались по-взрослому. Мне мало что запрещалось без объяснения: почему так поступать нельзя. Например, когда я еще в нежном возрасте с улицы принес нехорошие слова, папа сказал: эти выражения известны всем, но воспитанные, интеллигентные люди их не употребляют. Также мне довольно рано начали рассказывать о нашем роде, его представителях, о фамильной чести. Воспитывали меня бабушка, пока она была жива, кот и книги. Мама всегда говорила, что в этом доме живут книги, а люди и кот ютятся среди них.

– Ждановские указы и борьба с космополитами задели вашу семью?

– 1948 год был тяжелейшим не только для отечественной культуры, но и для нашей семьи. Папу как формалиста и космополита выгнали из консерватории, где он был профессором, уволили с должности главного редактора «Музгиза». И наша семья просто бедствовала, поэтому настоящий героизм проявила мама, она зарабатывала шитьем. Папа подрабатывал переводами, ему пришлось из композитора переквалифицироваться в историка культуры. Уже в наше время я читал различные архивные документы, например монографию «1948 год в советской музыке», и с гордостью могу констатировать, что в тех нечеловеческих условиях папа вел себя очень достойно. Осип Мандельштам писал: «Мне на плечи кидается век-волкодав». Тогда «век-волкодав» бросался на плечи многих деятелей культуры, но не у всех получалось вести себя достойно.

– Я не могу не спросить о ваших впечатлениях об Анне Андреевне Ахматовой, также пострадавшей от ждановского указа.

– С Анной Ахматовой мы виделись последний раз в 1965 году на вечере в Большом театре, посвященном юбилею Данте. Анна Андреевна, тогда уже совсем непохожая на портреты Модильяни или Альтмана, со сцены Большого, перечисляя русских поэтов, в чьем творчестве нашла воплощение дантовская традиция, выкрикнула в зал запретное имя Николая Гумилева. Помню, когда мы потом подошли к ней за кулисами, от волнения у Анны Андреевны дрожали руки. В то время это был действительно мужественный поступок. Папа тоже, несмотря на запрет имени Гумилева, очень часто его цитировал в своих печатных работах и выступлениях.

– Работая в Институте мировой литературы, вы писали предисловия к книгам, сейчас ведете концерты и телепрограммы. Интересно, есть ли в этом что-то общее?

– Конечно, есть, работа в академическом институте очень помогла мне и в журналистике. Я всегда жил в параллельных измерениях, учась в английской школе, занимался музыкой и спортом, в университете писал статьи и занимался фехтованием. Я 37 лет проработал в Институте мировой литературы, более 10 лет был обозревателем зарубежной культуры в «Литгазете», потом с легкой руки Юрия Сенкевича в мою жизнь вошло телевидение. Все это скорее дополняло одно другое, чем мешало и отвлекало. Так, работа в академическом институте дала мне фундаментальность знаний, а журналистика дисциплинировала, приучала писать к определенному сроку, развивала навыки социального общения. После того как я стал известен благодаря телевидению, меня начали приглашать вести концерты. Но тут я поставил себе некую планку и далеко не всякий концерт соглашаюсь вести. Мне оказывают честь, приглашают на самые престижные мероприятия в России и за рубежом. Выступление со сцены должно быть эффектным, содержательным и по возможности кратким. Ты должен успеть все сказать еще до того, как публика начнет тебя ненавидеть. Это своего рода эстрадное эссе, у которого есть свои законы.

– Но так как в академическом институте вы сейчас не работаете, не предали ли вы науку из-за славы, денег?

– Нет. Надо сказать, что, работая в институте и занимаясь журналистикой, я зарабатывал пером вполне приличные деньги. Это потом, уже в 90-е годы начались тяжелые времена для гуманитарной науки, и многие мои коллеги были вынуждены уходить в частные университеты или смежные сферы. Что касается моей известности, я всегда к ней относился спокойно. Если бы она на меня обрушилась, когда мне было 18–20 лет, я, может быть, возгордился. Да и то вряд ли, как я уже говорил, меня с раннего детства окружали действительно великие люди. Став старше, я приобрел и собственных друзей настоящего золотого чекана. Людей, от прикосновения к которым, как говорил Флобер, на пальцах остается позолота. Так что я знаю реальную цену успеху, эстрадному и телевизионному, поэтому продолжаю ценить то, что остается на бумаге.

– Вообще очень многие к телевидению относятся с пренебрежением…

– Телевидение, конечно, бывает очень разным. Но я счастлив, что существует канал «Культура», несущий большую просветительскую нагрузку. Я работаю здесь с первого дня, до этого моя программа «Музыка в эфире» выходила на Первом канале. Я всегда утверждал, хотя далеко не все коллеги по Телеакадемии мое мнение разделяют, что телевидение, пусть и не в самой большой, но в самой лучшей своей части должно быть искусством и просвещать публику. Как в свое время выразился Гоголь, театр – это такая кафедра, с которой можно сказать миру много добра. Так и телевидение, которое мы справедливо ругаем из-за засилья попсы, невысокой пробы ток-шоу и сериалов, сегодня делает то же самое. Меня радует, что телеканал «Культура» приобретает все большую популярность, его аудитория расширяется. Это видно по откликам и письмам, которые приходят из разных уголков страны, по тому, как меня узнают люди за пределами Москвы и Петербурга. Я вижу, как необходим канал «Культура» многим людям, в гораздо большей степени, чем считают некоторые телевизионные генералы. Точно так же, как есть фундаментальная наука и элитарное искусство, должно быть и элитарное телевидение. Важно, чтобы к нему приобщалось как можно большее число людей.

– Прошлой осенью вы вели программу «Большая опера». С одной стороны, опера – это большое, настоящее искусство. С другой – в программе были жюри, соревнование, какие-то призы, ну в точности как в «Звездах на льду». Не кажется ли вам, что в этом есть некая девальвация понятий?

– Нет. Это так же в свое время многие упрекали тройку великих теноров Паваротти, Доминго и Каррераса за то, что они, как эстрадные артисты, давали концерты на стадионах, на Марсовом поле, мол, это недостойно оперы. На самом деле такие выступления привлекали внимание огромного количества людей к опере, которые после этих концертов начинали этим искусством интересоваться. Точно так же, как я беседовал в свое время с Монтсеррат Кабалье о ее знаменитом дуэте с Фредди Меркьюри, она сказала, что поначалу была шокирована его предложением. Но потом он ее убедил своим талантом и энергией, и в результате ее узнали сотни тысяч поклонников рока, которые, может быть, никогда не были в опере. Нет жанров высоких и низких, в каждом есть мастера и ремесленники. И когда объединяются мастера высшей категории из разных сфер, это может дать неожиданный и большой эффект. Так же произошло на дуэтах и в нашей программе. Проект «Большая опера» был задуман не для того, чтобы вызывать Призрак оперы, а чтобы привлечь внимание широкой публики к этому жанру, к молодым певцам, которые вышли в финал. Канал следит за судьбой наших восьми финалистов. Мы видим, как этот конкурс помог певцам. Им поступают предложения от различных театров, импресарио, в феврале они участвовали в фестивале Юрия Башмета в Сочи. Я думаю, что такие конкурсы в самой разной форме очень нужны.

Также очень важным мне кажется и конкурс «Щелкунчик» для самых юных музыкантов. Этому конкурсу почти столько же лет, сколько каналу «Культура». Он уже стал международным. Поэтому очень любопытно следить, как вырастают и взрослеют его лауреаты. Например, обладатель самого первого Гран-при Ростислав Шараевский, играющий на маримбе и ксилофоне, в свое время не доставал до этих инструментов, ему ставили под ноги подиум, а сейчас этот юноша уже с меня ростом. Приятно наблюдать, как растут юные музыканты, как они перенимают эстафету лучших традиций русского исполнительского искусства. Поэтому жить очень интересно!